Дом, в котором жил Филипп Леонидович, оказался огромен. Через пять минут я перестала в нем ориентироваться. Коридоры, лестницы, зал с расписным потолком и золоченой лепниной, напольные вазы, библиотека, ряд дверей из красного дерева, окна‑витрины, галерея с картинами… Мне показалось или на табличках под полотнами мелькали фамилии Репина, Айвазовского, Рокотова и других великих русских художников? А одна из статуй, скромно стоявшая в нише, до боли напоминала скульптуру Родена.
Любая дорога имеет обыкновение заканчиваться, мы в конце концов забрели в менее шикарную часть здания. Шелковые персидские ковры на полах сменили скромные паласы, двери стали уже, исчезли многочисленные безделушки.
– Сюда, – обрадованно воскликнул наш провожатый и распахнул последнюю дверь в коридоре.
Свет в помещении зажегся автоматически.
– О‑о‑о! – выдохнули Марфа и Катя.
– Шмотки, – простонала через мгновение Ермолова.
– Вещички, – молитвенно промолвила Франк, – сумочки!
– Обувь! – зашлась в экстазе Марфа. – Вау! Жилетики!
– Пальтишки! – подпрыгнула Екатерина.
– Берите, что хотите, – царственно разрешил Михаил Степанович, – выбирайте, не стесняясь.
Актрисы ринулись к стойкам, плотно увешанным вешалками.
– Платья новые, – закричала Марфа, – с неоторванными ярлыками!
– Сапоги никогда не надеванные, – вторила ей Франк, – а сколько можно взять?
– Хоть все, – пожал плечами дядя Миша, – нам их девать некуда.
– Не верю, – прошептала Франк, – это сон! Сейчас проснусь, а ничего нет!
– Все надо померить! – засуетилась Марфа. – Так, мне мешает сумочка!
Ермолова приподняла пышный волан, драпирующий ее узкие бедра. Я увидела, что он прикрывает клатч. Марфа сделала быстрое движение, сумочка оказалась у нее в руках.
– Оригинальное решение, – вырвалось у меня.
Актриса снисходительно улыбнулась.
– Модельер Мартин Серджелло – мастер на хитрые штучки. Клатч – необходимая деталь вечернего туалета, но неудобная. На плечо его не повесить, приходится держать в руке. Ни поесть, ни попить, ни потанцевать от души не удастся. Оставлять сумочку на столе не советую, мигом сопрут.
– В доме у Филиппа Леонидовича собираются лишь богатые, успешные и знаменитые, – возразила я.
– И среди них есть ворюги, – сердито отбрила Марфа. – Клатч – это огромная проблема на тусовке, Серджелло ее удачно решил, под воланом, на боку, пришит крючочек, на сумке петелька. Перед прессой позируешь с аксессуаром, хоп, прячешь его, и лапки свободны.
Марфа положила клатч на комод, там уже лежала маленькая сумочка Кати, девушка затерялась в чаще вешалок.
– Вот почему звенел металлоискатель! – покачал головой Михаил Степанович. – Чего же вы сумку‑то охране не показали?
– А, забыла, – легкомысленно отмахнулась Марфа и бросилась к стойкам с вешалками.
Я поверила Марфе. Ермолова никогда бы не сообщила прилюдно о вшитых золотых нитях, вспомни она про клатч. О пластической операции актриса рассказала потому, что очень хотела дорваться до шмоток. Поняла, что охрана ее не пропустит, и разоткровенничалась. Стала бы она объявлять про пресловутую «проволоку», если бы сообразила, что металлоискатель реагирует на спрятанную сумочку? Да никогда! Сняла бы ее, и все! Я один раз потеряла загранпаспорт, собрала документы на новый, а потом раздался звонок из посольства Германии, клерк сказал: «Фрау Тараканова, ваша виза готова», и я вспомнила, куда отдала «потерянный» документ.
У меня в кармане занервничал мобильный, я достала телефон и услышала голос Шумакова:
– Ну как?
– Гениальная идея отвести их в «филиал ЦУМа», – ответила я. – Можно расслабиться, Марфа с Катериной здесь проведут неделю и не заметят, как дни сменяются ночами! Слышишь вопли?
– Костюмчик с плиссированной юбочкой! – взвизгнула Марфа. – К нему нужна блузка, розовая. О, вот же она!
– Вельветовая юбка цвета палой листвы! – задыхалась от восторга Катя. – Умираю!
– Оставь баб под наблюдением Михаила Степановича и рули в кабинет Филиппа Леонидовича, – сказал Юра.
– Иес, босс, – отчеканила я и подошла к дяде Мише, который сел на диванчик, приткнувшийся в небольшой нише.
Любопытство победило воспитание, я спросила:
– Откуда здесь прорва вещей с неснятыми бирками?
Дядя Миша потер глаза.
– Алла Константиновна э… забыл… название смешное… типа алкоголик по шмотью.
– Шопоголик? – предположила я.
– Точно, – улыбнулся старший Корсаков, – дети выросли, заботиться о них теперь не надо. Хозяйство она тоже не ведет, всем экономка рулит, Джорджина.
– Американка? – удивилась я.
– Англичанка, – поправил меня дядя Миша, – ее из Лондона привезли. По‑русски не говорит, разве что «здравствуйте», «спасибо», «пожалуйста».
– Как же ее горничные понимают? – удивилась я.
– Они тайки, тоже нашему языку не обучены, – вздохнул Михаил Степанович, – повар, Жан‑Поль, француз, шоферы – немцы. Из наших только охрана да мы с Фаиной.
– Наверное, трудно работать в доме, где большая часть персонала не владеет русским, – участливо сказала я, – поговорить не с кем.
– Водители в особняк не входят, они при гараже живут, – пояснил дядя Миша, – горничных не видно. Как‑то они умеют себя так ловко вести! Только подумаешь, что девчонка нужна, она уже рядом стоит, улыбается. И фрр! Улетела, на глазах не маячит. Повар готовит здорово, но я его один раз в году вижу, тридцать первого декабря. У Верещагиных обычай, под праздник они челядь собирают, даже дворника зовут, и каждый подарок из рук Филиппа Леонидовича получает. Очень приятно. Презенты дорогие, каждому по желанию. Верещагин заранее узнает, кто чего хочет, в разумных рамках, конечно, и покупает.
– Алла Константиновна не работает, ходит по бутикам и скупает вещи? – предположила я.
Дядя Миша кивнул.
– Ей все равно, лишь бы взять. Размер, цвет, как сидит, ее не волнует. Во второй гардеробной складывают то, что совсем хозяйке не подходит. Да она и не интересуется судьбой тряпок. Свалит пакеты у входа и идет ванну принимать. Вторая ее страсть – разная косметика. Кремы, маски, лосьоны, гели. Есть третья гардеробная, там одних духов пять стеллажей, коробки в целлофан запечатаны. Я Марфе с Катей пока ничего про тот чулан не сказал. Вот если им тут надоест, тогда отведу туда.
– Они здесь на месяц поселятся, – пробормотала я.
– А и пусть, – засмеялся Михаил Степанович, – авось увезут большинство тряпок.
– Почему Алла Константиновна не раздает вещи бедным? – недоумевала я.
Дядя Миша исподлобья взглянул на меня.
– Зачем бомжам дорогое?
– А дочери? – не утихала я. – Они сюда не заглядывают?
– У тех свое добро, – хмыкнул собеседник, – они с матерью во вкусах не совпадают.
– Есть прислуга, – напомнила я.
Старший Корсаков цокнул языком.
– Ты соображаешь? Разве можно поломойке и хозяйке в одинаковом ходить? Домработнице не по рангу платья из Парижа, Лондона и Нью‑Йорка, это не положено.
– Так хозяйка не в Москве отоваривается! – только сейчас догадалась я.
– Исключительно за границей, – поддакнул Михаил Степанович, – Алле Константиновне там веселей, и дорога развлекает.
– Более десяти часов полета в тесном кресле никак нельзя назвать приятным приключением, – возразила я.
Дядя Миша почесал шею.
– Вилка, у Верещагиных свой самолет. Подруг у Аллы нет. Если актрисы барахло унесут, она и не заметит, забыла давно, что приобрела. Ступай, куда звали.
– Как добраться до кабинета Филиппа Леонидовича? – спросила я.
– Иди вперед, до картинной галереи, далее налево и упрешься в дверь, – объяснил он.
Под радостные возгласы Марфы и Кати я вышла в коридор и порысила по бежевому ковру, который сменил бордовый и из шерстяного трансформировался в шелковый. Я шла вдоль стены, украшенной хрустальными бра, и в конце концов очутилась в оранжерее, заставленной кадками с пальмами. Стало понятно: я заблудилась. Ну и как тут найти живого человека, который укажет мне правильный путь?
– Хэлло, мэм, – раздался сбоку тихий мелодичный голос.
Я вздрогнула, повернула голову и увидела смуглую, кареглазую, черноволосую девушку в темно‑синем платье. Михаил Степанович ничуть не преувеличил способности таек возникать в нужный момент. Горничная бойко застрекотала на иностранном языке непонятные слова.
– Ich spreche deutsch [2] , – сказала я, – …э… ай донт спик инглиш. Альмани!
– О, мэм, – расстроилась тайка, – френч?
– Альмани, – повторила я, ощущая себя редкой тупицей, – босс! Ай… э… мне нужен… босс! Чиф! Э… кабинет. Арбайтроум! Ну, там где… хозяин работает. Чиф офис! Ферштеен?
Ну почему в моей школе изучали только немецкий? Я была отличницей, зазубрила наизусть кучу стихов Гете и Гейне, до сих пор могу цитировать культовую «Лорелею» и даже помню древнегерманский эпос, повествующий о Зигфриде, Брунгильде и Кримгильде. Наша училка иностранного языка всегда ставила меня в пример, она почти на каждом уроке повторяла:
– Дети, послушайте, как Виола замечательно декламирует поэму «Фауст», с такими знаниями не пропадешь в жизни. Интеллектуальный багаж – это ваше богатство.
Посмотрела бы сейчас преподавательница, как ее любимица, набитая знаниями под завязку о дативе, аккузативе и всяких плюсквамперфектах [3] , пытается договориться с горничной из Таиланда. Кстати, знание таблицы умножения мне тоже без надобности.
– Босс, – безнадежно повторила я, – янки гоу хом! [4]
Бог знает, из каких глубин памяти выплыла последняя фраза, но прислуга ее поняла и защебетала как птичка.
– Простите, не врубаюсь, – вздохнула я.
Девушка вытянула тонкую руку.
– Директ.
– Прямо, – обрадовалась я.
– Лефт, – продолжила домработница, – ред энд голд.
Я почувствовала себя полиглотом, который смог договориться с представителем племени аборигенов. Мне надо пройти вперед, повернуть налево, а там будет нечто красное с золотом. Воодушевленная знаниями, я порысила по коридору и довольно скоро очутилась в галерее, стены коей были декорированы под хохлому. Эта часть дома резко отличалась от остальной, ранее в отделке преобладали бежево‑песочные тона. Я постучала несколько раз в первую дверь и, не дожидаясь ответа, распахнула ее.
Открывшееся пространство оказалось мрачным. Темная дубовая мебель, то ли коричневая, то ли черная кожа диванов и кресел, аэродромоподобный письменный стол на львиных лапах, повсюду горы книг и журналов. Размеры комнаты определить было сложно, она освещалась небольшим торшером, который стоял возле узкой софы, все остальное тонуло во мраке. В воздухе неожиданно для позднего вечера пахло кофе и, что уж было совсем странно, из маленького радиоприемника раздавался бойкий женский голос, говоривший:
– Ноги на ширину плеч. Делаем активные махи левой рукой. И раз, и два, и три! Повторите десять раз. Начали. Не теряйте темп. Теперь улыбнитесь! В вас вливается бодрость.
– Филипп Леонидович, – позвала я, – Владимир! Юра!
Радио заткнулось.
– Вы кто? – спросил чуть хриплый баритон.
– Писательница Арина Виолова, – представилась я, – настоящее мое имя Виола Тараканова. Простите, а вы где?
– Здесь, – ответил невидимка.
Я сообразила, что звук идет откуда‑то с пола, посмотрела вниз и подпрыгнула от изумления: из‑под софы торчала голова с длинными каштановыми, чуть волнистыми волосами.
– Здрассти, – вырвалось у меня, – добрый день, то есть вечер.
– Пожалуйста, не будем о времени, – нервно сказала голова, – что вам нужно?
– Леонид! – воскликнула я. – Простите, сразу вас не узнала! Вы всегда проводите досуг под диваном?
Сын олигарха встал на ноги.
– Я уронил чайную ложку, захотел достать, и тут вы.
– Извините, – смутилась я, – похоже, я заблудилась.
– Дом большой, – согласился Леонид, – и путаный. Отец постоянно к нему пристройки делает, я сам скоро перестану ориентироваться. Вам нужен кабинет Филиппа Леонидовича?
Я кивнула.
– Пойдемте, провожу, – гостеприимно предложил Леонид.
– Не хочу вас беспокоить, – возразила я, – сама найду.
– Вы уже забрели не туда, – напомнил парень.
– Горничная неправильно указала направление или неверно поняла меня, я английским не владею, – призналась я, – сообразила только сказать «босс офис».
Леонид засмеялся.
– Ясно. Вы встретили Зои, она моя горничная, босс для нее я. У отца камердинер Иван.
– Михаил Степанович уверял, что вся прислуга в доме иностранцы, на русском не изъясняются, – сказала я, когда мы дошли до галереи с картинами, – а у вашего отца, оказывается, слуга Иван.
– Он немой, – объяснил Леня, – не говорит, но слышит хорошо.
– Вот странность, – подивилась я, – обычно немота связана с глухотой.
– Не знаю, по какой причине Иван потерял способность разговаривать, – пожал плечами Леня, – может, из‑за болезни? У меня были неприятности с почками, пару лет по больницам мотался, насмотрелся всякого.
– Сейчас, надеюсь, вы выздоровели, – дипломатично заметила я.
– Мне сделали трансплантацию, – поежился Леонид, – теперь предстоит пожизненно принимать таблетки, ничего хорошего.
Я чуть замедлила шаг. Наверное, юноша удался в мать, Алла Константиновна высокая, худая, чтобы не сказать тощая. А Филипп Леонидович кряжистый, ширококостный, ростом ниже жены. Олигарх не производит впечатления человека, который, обнаружив пробоину в корабле, сложит руки на груди и, перепоручив свою душу богу, тихо утонет. Нет, Верещагин голыми руками разломает палубу, сделает из досок плот, сядет на него и поплывет к берегу, по ходу убивая акул и крокодилов, которые захотят им закусить. А вот Леня явно другого склада человек, он, похоже, меланхолик и мизантроп.
– Большинство людей начинает день с горсти пилюль и завершает его смесью из капсул, – воскликнула я, – это же ерунда. Сама глотаю витамины, рыбий жир, кальций.
– Но не средства, подавляющие отторжение почки, – перебил меня младший Верещагин. – Как вы думаете, где у человека находится душа?
Резкая смена темы удивила.
– Душа? Понятия не имею.
– Она есть и бессмертна, – очень серьезно произнес Леонид. – Иначе наше существование лишено всяческого смысла. Человек умирает, а его сознание улетает в иные сферы и там продолжает развиваться, ведь так?
– Возможно, – осторожно ответила я.
– Так где вместилище души? – упорствовал Леня. – Я прочитал не одну книгу по данному вопросу, но не получил однозначного ответа. В разных цивилизациях свои верования. Египтяне полагали, что дом души – сердце. Гиппократ считал – голова. Как вы думаете, можно ли потерять духовную сущность? Ну, допустим, солдату на войне оторвало ногу. От его души тоже отвалится часть?
– Никогда об этом не думала, но, полагаю, что ампутация тут ни при чем, – ответила я, – многим людям в течение жизни проводят операции, удаляют гланды, аппендикс, желчный пузырь, другие органы. От того, что у вас теперь не хватает одной почки, ничего не изменилось. Душа осталась на месте. Сомневаюсь, что она обитает в районе мочевого пузыря.
– А где? – жадно поинтересовался парень.
– Не знаю, – откровенно призналась я, – думаю, у доброго, сострадательного человека – в сердце, у умного, но сухого – в мозгу, у обжоры – в желудке.
– Интересная теория, – сказал Леонид. – Вам сюда. Если захотите продолжить нашу беседу, приходите в любое время, я не сплю по ночам.
– В аптеках продают замечательные капли, гомеопатические. Недельку попьете, и сон восстановится. Хотите, напишу название? – предложила я.
У Леонида непроизвольно дернулась щека.
– Нет.
– Это всего лишь настой трав валерьяны, пустырника и мяты, – уточнила я, – вреда для здоровья не будет, зато с Морфеем встретитесь без проблем.
Леня показал на широкую дверь с фигурной ручкой из бронзы.
– Там кабинет отца. Я не хочу спать по ночам.
Я вспомнила аромат кофе, который витал в комнате Леонида, запись урока утренней гимнастики и покачала головой.
– Вредно менять день и ночь местами.
– В светлое время суток я тоже не сплю, – заявил Леонид, – езжу на учебу. Заходите, поболтаем, мне интересно ваше мнение. Вы вроде пишете фантастику?
– Детективы, – поправила я.
– Не читаю ни криминальные истории, ни сказки про полеты в другие миры, – поморщился Леонид, – тупые произведения засоряют мозг, но вы, несмотря на род занятий, производите впечатление вдумчивого индивидуума. Заглядывайте на чашечку эспрессо, поговорим о разном.
Не дожидаясь ответа, Леня повернулся и почти побежал по коридору.
_____________________________
